stepanov_karel (stepanov_karel) wrote,
stepanov_karel
stepanov_karel

Categories:

ОТЗЫВ АЛЕКСАНДРА ВЛАДИМИРОВИЧА ХАРЛАМЕНКО


Здравствуйте, Александр!

Пожалуйста, извините, что так затянул с ответом. Еле-еле успел закончить материалы в журнал. Впрочем, самая объемная статья имеет прямое отношение к Вашему материалу; я решил снабдить ее теоретическим разделом и хотя бы в первом приближении разъяснить свои взгляды, чтобы их не истолковали в духе «теории заговора»; понять необходимость этого мне немало помогли наше общение и Ваш текст.

Основную направленность Ваших размышлений вполне разделяю: «Нужно понимать реальные противоречия раннего социализма». Полностью согласен, что нечего увлекаться обличениями «Горбачевых и Ельциных» и подавно идти в объяснении причин падения государств по стопам православных монархистов. Значительный шаг вперед представляет формулировка: «Ранний социализм имеет две основные особенности (точнее – отличительные черты – А.Х.) : во-первых, ранний социализм возникает и развивается на не вполне адекватной социализму материально-технической базе, и, во-вторых, ранний социализм возникает в условиях превосходства сил мира капитализма».

Вместе с тем отмечу, во-первых, некоторые неточности и во-вторых, то, с чем я не вполне согласен.

Сначала – о неточностях.

1. Неточность не Ваша, а Программы КПРФ: «социалистического способа производства» не бывает. Как бы ни понимать социализм, видеть ли в нем, как принято, первую фазу коммунизма, или, как представляется мне по крайней мере применительно к раннему социализму, – «большой переходный период» к ней, – это в любом случае переходное общество, которое по определению не может еще развиваться на собственной основе (см. Маркс, «Критика Готской программы»), не составляет отдельной формации (сейчас опять пытаются давать такую трактовку) и соответственно особого способа производства. Производительные силы или, как у Вас, материально-техническая база могут быть более или менее адекватными социализму не в том смысле, как они бывают адекватны целостной формации (скажем, капитализму), а только в смысле большей или меньшей зрелости предпосылок движения к коммунизму. Движение же к коммунизму – это, видимо, не становление очередной формации со своим способом производства (как писалось в советских учебниках), а процесс несравненно более масштабный и длительный – снятие самой структуры отношений людей с природой и друг с другом, выражаемой этими категориями и принадлежащей «предыстории человечества», переход к качественно новому типу отношений общества и природы.

2. Неточной представляется формулировка (хотя заложенную в ней мысль понимаю и разделяю): «некая политическая партия не разобралась с причинами своего поражения в недалеком прошлом». Есть ли основания считать КПСС и КПРФ одной и той же партией, а поражение КПСС принимать на свой счет? Не следует ли объяснить задающим этот вопрос, что и общество, и партия теперь качественно иные, чем в СССР, и преемственности во всех отношениях меньше, чем даже в 1917 г. (контрреволюция, да еще особо масштабная, – не то, что революция, которая всегда есть «снятие с сохранением положительного»)? Разобраться в прошлом совершенно необходимо, но делать это надо исторически – так сказать, не изнутри, а со стороны; кстати, это будет эффективнее и теоретически и политически.

3. Под профессиональной армией принято понимать не всякую регулярную армию, не совпадающую с всеобщим вооружением народа (как у Вас), а наемную армию в отличие от формируемой на основе всеобщей воинской обязанности. Такой профессиональной армии в СССР и других социалистических странах не было, ее только теперь пытаются завести, и нам надо быть аккуратными с этим термином.

4. Отнесение Английской буржуазной революции к ранним спорно: в международном плане она завершает эпоху ранних буржуазных революций XVI-XVII вв., по большинству же внутренних черт это скорее уже буржуазная революция классического типа. Великая Французская определенно не ранняя, есть все основания назвать ее классической или зрелой (почему-то, если следовать принятой в исторической науке терминологии, были революции ранние, были поздние, но зрелых как бы и не было).

Теперь – о том, с чем я не вполне согласен, или согласен, но не считаю основным и определяющим.

1. «Что было определяющим в крахе социализма - объективные или субъективные причины? Невысокий уровень производственных сил и как следствие - производственные отношения или банальный заговор ЦРУ?»

Согласен, что главное внимание марксисту следует уделить объективным причинам, но их, на мой взгляд, нельзя сводить к уровню производительных сил (подразумевается – внутри СССР и социалистического содружества). Мне представляется, что не меньшую, а на заключительном этапе возможно и большую, роль сыграли объективные отношения между социалистической и капиталистической системами, никак не сводимые к заговорам: прежде всего объективная тенденция к глобализации системы производительных сил (тот же Интернет, но это – верхушка айсберга), мировое разделение труда (экспорт сырья и т.д.) как глобальная система производственных отношений, интернационализация политики, военного дела (та же гонка вооружений) и других сфер. Еще в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс писали: «Всякое расширение общения упразднило бы местный коммунизм» – и были правы. На вопрос, почему упразднен был именно социализм, ответить в общем виде нетрудно: по причинам исторической молодости, незрелости, а главное, как мне представляется, просто потому, что капитализм продолжал господствовать над большей частью мира и имел намного больше ресурсов всякого рода (то самое «превосходство сил», о котором и Вы пишете). На этой объективной почве и заговоры, между прочим, тоже вызревали, и с ее учетом они выглядят совершенно иначе. Подробнее это развито в моей статье для журнала.

2. Мне представляется, что Вы – и далеко не один Вы – переоцениваете роль, которую в разрушении раннего социализма сыграла «бюрократия». Я вообще не уверен, что в раннесоциалистических обществах была бюрократия в том смысле, в каком о ней писали классики, – как социальная группа, конституируемая предельным отчуждением власти от общества на почве классовой враждебности власти большинству общества. Бюрократия в собственном смысле бывает, по-моему, только при капитализме (в докапиталистических формациях аппарат власти большей частью совпадал с господствующим классом и от него почти не отчуждался). В этом мы теперь убеждаемся на опыте: что было и что стало – как говорят, почувствуйте разницу!

Когда в первые годы Советской власти писали о бюрократии, то имели в виду старую бюрократию, унаследованную от капитализма, и это было правильно. Когда же основы социализма были построены и старые классовая и социальная структуры исчезли, то, при объективно обусловленном сохранении общественного разделения труда, возникла качественно новая социальная группа управленцев. Эта социальная группа, опять же по объективным причинам, постепенно обособлялась от общества, но никогда не была отчуждена от него так, как собственно бюрократия. Мы с Еленой Николаевной еще в 2000 г. писали, что в раннесоциалистическом обществе была, наоборот, неполная выделенность власти из общества, примерно как когда-то в протоклассовом обществе (в России к тому же и не без влияния именно протоклассовых традиций). Об этом свидетельствует и отмеченное вами своеобразие сталинского «государственничества».

И на этапе кризиса и гибели раннего социализма «бюрократия» не была гегемоном контрреволюции, как предсказывал Троцкий и как думают многие. Антагонизма между управленцами в целом и народом в целом не было. Политическая борьба (насколько о ней можно было тогда говорить) разделила общество не по горизонтали, а по вертикали: одна часть управленцев возглавила контрреволюцию, другая пыталась ей помешать, причем каждая пользовалась поддержкой части «народа». Поэтому не могу согласиться с тем, что «в этих государственных институтах кроется и главная (выделено мною –А.Х.) опасность для социализма». Не главная.

3. Было ли возвращение погон, офицерских и генеральских званий необходимо с военной точки зрения – не знаю, но сильно сомневаюсь. Подозреваю, что главные причины были не военные, а политические. Это вписывалось в ту же тенденцию, что и роспуск Коминтерна, и сближение с церковью, и «укрепление семьи», и «народная демократия» в парламентских формах и т.д. Послевоенная «державность», которую так превозносит руководство КПРФ, имела и внутреннюю социальную базу. Пролетарское ядро советского общества, сильно поредевшее еще в Гражданскую войну, понесло самые большие потери и в Великой Отечественной (Ленинград, Сталинград, Смоленск, Криворожье, Донбасс и т.д.), общинно-патерналистская волна захлестнула не только деревню, но и город. Но что касается армии, вряд ли внутренние причины были определяющими: те же погоны, слова «офицер», «генерал», «адмирал» в годы революции были ненавистны всему народу – даже не столько рабочим, сколько крестьянам в солдатских шинелях и матросских бушлатах.

Думаю, что главная причина, по которой руководство СССР всем этим пренебрегло, носила международный характер. Оно стремилось упрочить отношения с западными союзниками, отказавшись от самых ненавистных им атрибутов Советского государства (РККА, наркоматы, Интернационал как гимн, воинствующий атеизм, революционное законодательство о браке и семье), максимально вписавшись в «мировое сообщество» (министры, генералы, погоны – все «как у людей»). Сталин и в целом руководство СССР (сколько же можно творить себе кумира и все приписывать ему одному!) не только опасались сепаратного мира союзников с Гитлером, а позже – новой войны при атомной монополии США, но и надеялись обеспечить стране в послевоенном мире достойное место как одной из великих держав-победительниц, по меньшей мере получить, как после Гражданской войны, мирную передышку, может быть технологию и кредиты для восстановления. Пытаясь, по старой памяти, использовать межимпериалистические противоречия, в первую очередь англо-американские, Москва до 1948-49 гг. старалась избежать горячей и холодной войны почти любой ценой. Отсюда многие уступки во внешней и внутренней политике.

Эти уступки представляются мне в основном неоправданными. Сталин и его команда мыслили категориями предвоенной эпохи; в изменившихся условиях это оборачивалось просчетами и иллюзиями. Реальной возможности сепаратного мира наших союзников с третьим рейхом я не вижу; закулисные переговоры можно вести с кем угодно, но открыто протянуть руку нацистам значило слететь – слишком ненавистны они были народам. Стоило Черчиллю-победителю (!!) заикнуться о вооружении пленных немцев против русских, как он, прямо во время Потсдамских переговоров, с треском проиграл выборы. После победы над фашизмом Вашингтон и Лондон ни при каком «чудо-оружии», находившемся еще на уровне опытных образцов, политически не могли сразу шагнуть от одной мировой войны, в союзе с нами, к другой, против нас. Вся мировая история показывает, что в одночасье развернуть армию и народ против вчерашнего союзника невозможно – на это всегда требовались десятилетия. А при огромном мировом авторитете СССР и Красной армии – тем более.

Следовало понимать, а еще лучше предвидеть, что победа во Второй мировой войне при ведущей роли СССР и гегемония США в капиталистическом мире объективно раскалывают мир на две системы, холодная война в этих условиях неизбежна; не о ее предотвращении надо было думать, а о создании максимума предпосылок победы в ней. Этому никак не могли способствовать унизительные, притом бесполезные, уступки в ущерб «собственной гордости» (Маяковский) и даже суверенитету. Как видим, хрущевское сосуществование, брежневская разрядка и горбачевское «новое мышление» не с неба упали, а продолжали давнюю тенденцию.

Именно по морально-политическим причинам (а не по тем, что Вы приводите) я не могу ничем оправдать этих мер. В стране, где отсутствие или наличие погон было критерием размежевания классов в революции и гражданской войне (причем белые золотопогонники были не только классовыми врагами, но и сообщниками интервентов), возвращение погон – почти такое же оскорбление чувств народа, как хрущевское переименование Сталинграда, собчаковское – Ленинграда. Еще слава богу, что достало ума не возвращать адъютантов с аксельбантами – ведь и это планировали. А уж отказ от овеянного славой нескольких войн, в том числе Великой Отечественной, названия Красной армии, от имени «большевик» – вообще под стать замене Красного знамени победы триколором. Как видим, и это все не с неба упало. К сожалению, в нашей стране, как мало в какой иной, с незапамятных времен правители не привыкли считаться с чувствами и памятью народа, и эту дурную традицию не смогла преодолеть даже революция. Только Великая Отечественная и Победа в ней могли на несколько десятилетий отсрочить последствия, но рано или поздно эхо должно было прозвучать.

4. Сложнее с «генеральской кастой», которая «палец о палец не ударила, чтобы защитить советский социализм». А равно и с вопросами Алферова насчет 20 млн. коммунистов и 40 млн. комсомольцев, и Вашими – насчет многочисленных «предателей» на всех уровнях. Мне представляется, что далеко не все они (думаю – даже не большинство) были предателями, перерожденцами, приспособленцами. Надо учитывать, что кадры много десятилетий воспитывались в духе, как это называют в Латинской Америке, «вертикализма» военного типа (о собственно военных и говорить нечего) и были приучены подчиняться приказам без рассуждений (как раз худшая часть умела приказы обходить или саботировать). Вот на съезде и голосовали за суверенитет с триколором, уверенные: начальство знает, что делает, надо перехватить инициативу у Ельцина. Это самый крайний случай – так было во всем. Упрекать легче всего, но при этом неосознанно применяются критерии качественно иного общества: с развитой классовой борьбой, независимыми организациями разных классов, открыто соперничающими идеологиями, высокой политической культурой.

5. В принципе Вы совершенно правы насчет того, что следовало бы делать в СССР, чтобы избежать кризиса, но были ли на это способны поколения, воспитанные эпохой социал-патернализма? Кто и как стал бы в начале 60-х гг. переходить «от контроля сверху – к контролю снизу»? Я лично себе не представляю. Недостаток многих наших построений (отношу это и к себе) – отрыв субъективного фактора от объективных условий (род идеализма). Мы часто рассуждаем так, будто объективное – это только находящееся вне нас, а «мы» в своей субъективности ограничены только «объективными условиями» как внешними рамками нашей деятельности, а внутри них свободны. К сожалению, это большей частью не так. «Субъективный фактор», по крайней мере в массовом масштабе, сам объективно обусловлен, и из его состояния надо исходить как из данности. Даже застой в идеологии был обусловлен объективно – могло ли в условиях патернализма быть иначе?

6. Из того, что Английская и Французская революции «на каком-то этапе своего развития забегали вперед, затем начинали копировать какие-то черты предыдущей системы, потом закономерно терпели поражения», еще не следует, что эти революции были ранними. Надо разобраться, в чем состояло «забегание вперед», черты какой «предыдущей системы» копировались и в чем состояло «поражение». И в том ли здесь дело, что «экономический базис был еще не вполне адекватен новому политическому строю», – вопрос. Об этом можно поговорить отдельно. Замечу лишь, что эти революции потому и были классическими (на мой взгляд – зрелыми), что произошли при гораздо большей степени зрелости предпосылок нового строя, чем раннесоциалистические. Достаточно сказать, что уже 100-200 лет существовали мировой рынок, колониальная система (глобальные атрибуты капитализма, более того – новый, адекватный ему, масштаб и тип всемирной истории), а в самих странах – централизованное абсолютистское государство, обеспечившее первоначальные условия формирования и развития капитализма. Подобные условия социалистическая революция имела бы лишь в том случае, если бы, как надеялись классики, быстро победила по крайней мере во всех центрах системы.

Сопоставление нашей революции с Английской и Французской проводил В. Трушков, пытаясь доказать, что и у нас, как там, – не контрреволюция, а реставрация, явление непрочное и недолговечное. Но в Англии второй половины XVII и Франции конца XVIII – начала XIX в. «поражения» происходили уже на прочной почве нового строя, не только национальной, но и мировой, и по большому счету были не поражениями буржуазной революции, а вхождением ее в свои классовые берега после плебейско-раннепролетарского «штурма неба»; поражениями они были главным образом для эксплуатируемых. Реставрации потому и были недолговечны, что ничего кроме декораций реставрировать было невозможно. У нас все намного хуже. Чтобы найти аналог, надо обратиться к действительно раннебуржуазным революциям XV (может быть, уже XIV) – первой половины XVI вв., да и то за вычетом открытия Нового Света, сделавшего утверждение нового общества необратимым.

7. Применительно к раннесоциалистическим обществам мне представляется упрощенной альтернатива – «максимально стимулировать общественную активность трудящихся» или «закрутить гайки». Боюсь, что оба варианта были для СССР и большинства других стран одинаково утопичны в силу как внутреннего социокультурного «генотипа», так и международных условий. Если и был шанс, то единственно возможную «точку опоры» я вижу в революционном изменении международных условий (подробнее см. статью).

Что касается «Албании – вроде бы абсолютно закрытой страны» – вот именно «вроде бы». Если серьезно, то о какой закрытости могла идти речь в стране с 2-миллионным населением? Албания свернула прямые экономические и иные отношения с СССР (позже и с КНР), но поддерживала с другими странами социалистического содружества; рухнули те – разделила их участь и она.

Насчет того, что политическая система КНДР не развивалась и превратилась в «пародию на социализм» – не согласен. Ко всему надо подходить исторически. Это, во-первых, страна, где до начала XX в. сохранились почти протоклассовые отношения, потом были 40 лет жесточайшего японского колониализма, потом освобождение Красной армией (не народной революцией), неудачная попытка революционного объединения страны и учиненный США геноцид. Ничего, кроме супер-социал-патернализма, там и не могло возникнуть. Во-вторых, это страна, рассеченная, подобно Германии, фронтом холодной войны (только, в отличие от Германии, никак в этом не виноватая); убежден, последствия ее падения для КНР были бы те же, что последствия падения ГДР – для СССР. Теперь КНДР оказалась между военным кулаком США и их сателлитов, российской «демократией» и китайской «модернизацией». В этих условиях ее политическая (и, видимо, общественная) система как раз развивается – в сторону превращения страны в крепость («сонгун» – приоритет армии и обороны). И не нам ее критиковать.

Куба – исключение, подтверждающее правило. Честь и слава братьям Кастро и их товарищам. Но нельзя не видеть, что они смогли сделать все то, о чем Вы пишете, в силу определенных объективных условий, которых нигде больше не было и нет. Во-первых, из всех раннесоциалистических стран Куба – самая пролетарская по составу не только городского, но и сельского населения (см. мою старую статью), с очень глубокими традициями именно активности масс (было что «стимулировать», точнее развивать – не как у нас, уж не говоря об Албании или КНДР). Во-вторых, первые важнейшие рубежи социалистических преобразований были пройдены при решающей помощи СССР, а значит, без необходимости до предела «завинчивать гайки», причем СССР в это время находился в зените, минусы наших предшествующих и последующих лет повлияли на Кубу в наименьшей степени – можно было брать у нас все лучшее и минимум худшего. В-третьих, рядом Майами, куда, с одной стороны, сбежала вся буржуазия и худшая часть средних слоев (и продолжают перебираться те, кому на Острове не нравится), и откуда, с другой стороны, исходит постоянная угроза не реставрации даже, а… лучше не продолжать; так что тех, кто захотел бы перестройки и победы демократии, на Острове осталось немного, да и им приходится сто раз подумать – не сделать бы хуже самим себе и стране. В-четвертых, Куба – часть Латинской Америки, целого континента с исторической, культурно-языковой и прочей общностью, какой нет в таких масштабах больше нигде; и это континент «пылающий», охваченный самым длительным в истории революционным подъемом (не в последнюю очередь именно из-за историко-культурной общности никакая контрреволюция не успевает его всюду погасить). Кубинский социализм, конечно, «плодоносит» во всей Латинской Америке, но и сам развивается в силовом поле латиноамериканской революции.

Еще раз повторю – честь и слава кубинским товарищам. Но попробуйте сделать что-либо подобное без перечисленных условий…

На этом кончаю. Посылаю Ваш текст, если есть вопросы – готов ответить.

С уважением

А.В. Харламенко.

Subscribe

  • Семейное о 25 июня 1944 года. Освобождение Олонца.

    Бабушка и мать вспоминали о первом нашем солдате, разведчике наверное, который шел по деревенской улице в Рыпушкалице (это в паре километров от…

  • Наши финны

    В 90-е годы, будучи корреспондентом "районки", слышал я рассказ одного деда из Туксы, участника финской войны, о том, как они перешли…

  • Пиарю новый выпуск альманаха «Сердоболь»

    «Валаам под красным флагом» — такое название носит новый номер независимого литературно-художественного и краеведческого…

  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments